Решающим событием, запустившим центробежные тенденции в восточнославянском мире, стало монголо-татарское нашествие. Оно не только разрушило остатки старого политического порядка, но и привело к тому, что разные земли Руси оказались в несходных политико-культурных контекстах. Это способствовало накапливанию этноязыковых различий между ними.

Воспользовавшись татарским погромом, на Русь начинают экспансию Литва и Польша, которые подчиняют себе западные и южные русские земли. Северо-восточная Русь постепенно объединяется вокруг Москвы. Такое размежевание привело к выделению внутри в прошлом достаточно однородной древнерусской общности новых этноязыковых группировок.

После распада древнерусского государства русские земли развивались в разных культурных контекстах, и это оказало свое воздействие языковую эволюцию. Если с точки зрения «чистой» диалектологии (т.е. без учета культурных факторов) восточные славяне разделились на три крупные языковые группировки, то с точки зрения культурной выделилось две зоны – восточная и западная.

Восточная совпадает с великорусским ареалом, Западная включает белорусскую и малорусскую зоны. Языковые процессы на западе и востоке Руси в «послекиевский» период развивались неодинаково, что стало поводом для конфликтов на языковой почве уже в Новое время.

Восточная Русь долгое время развивалась в условиях относительной изоляции от западного мира, что делало европейские влияния на язык сильно ограниченными. Татарское иго оказало на великорусские говоры весьма незначительное воздействие, т.к. власть татар носила сугубо внешний военно-политический характер и практически не затрагивала культурной сферы.



Отсюда – очень небольшое количество тюркизмов в русском языке (таможня, деньги, сундук, базар, сарай и т.п.). Православие оставалось основой восточнорусской идентичности, а значит, вплоть до реформ Петра сохранялось мощное церковнославянское воздействие на письменный язык.

Русский литературный язык, сложившийся на почве восточной, Московской Руси, в наилучшей степени сохранил и развил те культурно-цивилизационные основания, которые были заложены в древнерусский период. На формирование русского литературного языка сильное воздействие оказал церковнославянский.

Кроме того, относительная изолированность от Европы способствовала тому, что западноевропейские влияния, начавшие проникать в Россию в Новое время, не носили такого массированного характера, как у западных славян (в первую очередь, поляков). Это, в свою очередь, способствовало лучшей сохранности восточнославянской и общеславянской лексики.

Языковая ситуация в Западной Руси, частью которой является и Белоруссия, развивалась по кардинально иному сценарию. В отличие от Московской Руси, которая в послемонгольский период долгое время развивалась в относительной изоляции, Западная Русь достаточно рано начинает испытывать на себе цивилизационное тяготение Запада посредством Литвы и Польши, под властью которых оказались западнорусские земли.

Особенностью этого процесса в Западной Руси стало то, что она на несколько столетий оказалась в зоне фактически монопольного доминирования польского языка и культуры. Пожалуй, столь длительного и монопольного воздействия со стороны чужого языка не испытывал больше ни один народ Slavia Orthodoxa, и в этом уникальность языковой ситуации в Западной Руси. Не менее значимым является и факт близкого лингвистического родства, что делало польское влияние особенно масштабным.

Таким образом, отличительной характеристикой белорусского и украинского наречий становятся не только присущие им уникальные особенности фонетики и фразеологии, развившиеся по внутрилингвистическим причинам, но и мощное влияние польского языка на их лексику. Именно эта черта наиболее резко отличает современные белорусский и украинский языки от русского и, напротив, сближает их между собой (порядка 90 % общей лексики).

Полонизация письменного западнорусского языка становится очевидной к середине 16 века. Разумеется, это касается в первую очередь светских сфер применения: делопроизводство, частная переписка, летописание. Политически привилегированное положение польских элит уже само по себе повышало значение и престиж польской культуры в глазах, прежде всего, западнорусской аристократии, стремившейся войти на равных с поляками и литовцами в политический класс литовско-польского государства.

Закономерным итогом этого стала полная полонизация высшего сословия Западной Руси, смена его национально-культурной идентичности с русской на польскую. Этот процесс в основных чертах завершается в 17-18 вв., однако он имел переходную стадию, когда западнорусская аристократия, еще не утратив русскую идентичность и даже оставаясь в православии, уже находилась под сильным польским влиянием, что, естественно, вело к массированной инфильтрации полонизмов как в разговорную речь, так и в письменный язык.

Языковая полонизация охватывала не только аристократию, но и все сословия западнорусского общества, включая простолюдинов. Как отмечал Е.Ф. Карский, «естественно, простой народ прислушивался к речи дворянства, администрации, духовенства, отчасти школы, незаметно для себя воспринимал чужие слова, строй речи, иногда даже и звуки». Немало способствовало этому сложное положение, в котором оказалась православная церковь на западнорусских землях.

Если в Московской Руси православная церковь оставалась оплотом и опорой государственности, что, в частности, позволяло поддерживать престиж и влияние церковнославянского языка, то в Западной Руси православные находились на правах «терпимой» конфессии, нередко материально зависимой от патронов-иноверцев.

Такое положение вело к материальному оскудению церкви, малограмотности духовенства, что также способствовало постепенному упадку старой «славенорусской» традиции, которая, таким образом, оказывалась неспособной противостоять напору полонизации.

Более того, привилегированный статус польского языка к 17 в. уже воспринимался на Западной Руси как само собой разумеющийся, поэтому православные в полемике с католиками и униатами сами нередко прибегали к посредству польского языка. Введение унии, находившейся под все возрастающим воздействием польского костела, еще больше подрывало позиции старорусской письменности, основанной на традициях Slavia Orthodoxa.

Эволюцию письменного западнорусского языка в 16-17 вв. наглядно отражают летописные источники Западной Руси. Так, памятники, созданные до середины 16 в., написаны в основном в русле древнерусской традиции. В них сильно влияние церковнославянского языка и практически отсутствуют полонизмы и белорусские диалектные особенности.

В соответствии с древнеправославными традициями, летоисчисление ведется «от сотворения мира». Для описания событий по годам используется, опять же, церковнославянская формула «в лето такое-то» (напр., в лето 6367 и т.п.). Таковы, например, Никифоровская, Слуцкая, Супрасльская, Румянцевская, Евреиновская летописи.

В некоторых из них уже ощущаются те трансформации, которые происходили в западнорусской культуре под влиянием Польши: появляются немногочисленные пока полонизмы, летоисчисление в ряде случаев приводится как «от сотворения мира», так и на европейский манер «от Рождества Христова» (в России, напомним, окончательный переход на летоисчисление «от Рождества Христова» состоялся только в 1700 году); начинает ощущаться диалектное влияние (например, характерное для белорусских говоров отвердевшее р).

Тем не менее, в общем и целом эти памятники принадлежат к той старорусской традиции, естественным прямым продолжением которой сегодня является современный русский язык.

Примечательно, что и язык изданий русина-католика Франциска Скорины также находился в русле старорусской традиции с ее сильным церковнославянским влиянием. Так, по признанию современных белорусских историков, в лексике изданий Скорины «церковнославянские языковые черты достигают 63,4%, белорусизмы - 36,6%». Причем то, что современный историк называет «белорусизмами», в большинстве случаев является полонизмами, уже начавшими проникать во времена Скорины в западнорусскую речь.

Тем не менее, все эти данные говорят о том, что несмотря на смену конфессиональной принадлежности и многолетние скитания по Европе, Скорина оставался человеком русской культуры и в своих изданиях ориентировался на современную ему русскую письменную традицию.

Памятники рубежа 16-17 вв. (Баркулабовская, Острожская летописи, Диариуш Афанасия Филипповича и т.п.) в языковом отношении представляют совсем иную картину. Их язык представляет собой микс из церковнославянизмов, полонизмов, а также местной разговорной лексики. Летоисчисление в них идет исключительно «от Рождества Христова», что является верным признаком возросшего европейского влияния, церковнославянская формула «в лето такое-то» заменяется полонизированной формой «року такого-то» (року 1605 и т.п.).

Посредством польского языка (а в ряде случаев и напрямую) в западнорусские диалекты проникают и многочисленные заимствования из других западных языков – прежде всего, латыни и немецкого. Распространению германизмов, очевидно, немало поспособствовало введение на Западной Руси Магдебургского права, принесшего с собой и соответствующий пласт лексики.

Таким образом, и письменный западнорусский язык, и разговорные диалекты обретали все больше черт подобия с западнославянским (польским) языковым пространством. Резко снижается значение церковнославянского языка как эталона и источника заимствований, место которого занимает польский.

Западнорусская речь насыщается полонизмами, которые представляли собой как заимствования из непосредственно польской/западнославянской лексики, так и пришедшие посредством польского латинизмы и германизмы и, в меньшем количестве, заимствования из других западных языков.

Эти процессы приводят к тому, что на поздних этапах своего существования западнорусский письменный язык представлял собой, по сути, польский текст, переложенный на кириллицу.

На Московской Руси для ополяченного письменного западнорусского языка в 17 в. возникает специальный термин – «белорусское письмо» (оговоримся, что в то время под «белорусцами» в Москве понимали все русское население Польши и Литвы, поэтому ассоциировать термин «белорусское письмо» с современным пониманием белорусского языка некорректно), для которого в Посольском приказе даже существовали переводчики, перелагавшие западнорусские тексты на московский канцелярский язык.

Таким образом, к 17 в. на Западной Руси сложилась двойственная языковая ситуация. Образованный православный западнорусский человек оказывался одновременно погруженным в два культурно-языковых пространства: пространство польскоязычной культуры Речи Посполитой и пространство православно-русской книжности с ее языковым консерватизмом и ориентацией на церковнославянский канон.

Между этими двумя пространствами сложилась своеобразная промежуточная зона, куда входили в большей или меньшей степени полонизированные западнорусские говоры и светский письменный язык.

Эту двойственность языковой ситуации весьма ярко описывает белорусский историк Игорь Марзалюк на примере Симеона Полоцкого, который, по утверждению историка, в быту был польскоязычен: «Характер записей Симеона Полоцкого, его примечания к произведениям, позволяют, как нам кажется, довольно точно высказаться насчет того, какой язык был для него основным средством коммуникации, а также судить о степени интегрированности Симеона Полоцкого в латино-польскоязычную культуру Речи Посполитой.

Показательно, что Симеон Полоцкий, когда писал свои вирши по-великорусски или по-старославянски, очень часто использовал латинскую графику. Это касается не только произведений, написанных им в конце белорусского периода творчества (“Oratio” Алексею Михайловичу (1657(?)), “Hdarini Caryci (1660)), но и стихов, написанных им уже в Москве с 1664 по 1667 гг. Интересно, что многие написанные кириллицей черновые тексты московского периода имеют польскоязычные названия или разъяснительные пометки по-польски, которые автор делал сам для себя.

Другой москвофил – ближайший товарищ Симеона Полоцкого, могилевец Игнатий Иевлевич – писал свои автобиографические воспоминания по-польски. Однако фактом является то, что языковая полонизация при сохранении православной (или униатской) конфессиональной принадлежности, не приводила к утрате этнической самоидентификации, сознания своей принадлежности к «русскому народу».

Западнорусская письменная традиция фактически прервалась на территории Белоруссии к концу 17 века, но и этот западнорусский письменный язык на поздних этапах своего существования фактически представлял собой переложенный на кириллицу польский текст. В качестве «высокого» светского языка к 18 веку монопольно утверждается польский, вся повседневная, бытовая жизнь Белой Руси находится под устойчивым польским влиянием. Поэтому неудивительно, что белорусские говоры стремительно насыщаются полонизмами.

Впрочем, степень полонизации разговорного белорусского языка была неодинаковой в социальном разрезе. Наибольших размеров языковая полонизация достигала у социальных групп, находившихся в тесном контакте с польскими элитами края: у мелкой шляхты, мещанства, экономов, панской челяди. Это, в частности, отмечалось в предисловии к «Словарю белорусского наречия» Носовича. В языке крестьян доля полонизмов была ниже.

Таким образом, белорусский разговорный язык по состоянию на 18 – первую половину 19 вв. в плане лексического наполнения тяготел скорее к польскому, нежели русскому пространству. Восточнославянской оставалась фонетика и грамматический строй. Аналогичная ситуация сложилась и в украинском языковом пространстве.

По материалам: Шимов В.В. Истоки языкового сепаратизма в Белоруссии.

Иллюстрация: Новогрудский замок в XVI веке. Художник Павел Татарников.

Источник: Злой Московит

Добавить комментарий